?

Log in

No account? Create an account

Предыдущая запись | Следующая запись

Начало тут

Тут же, ростом почти вровень со справочной будкой, стоял добрейший Володя Федоров, соратник Прошечкина по московскому антифашизму. Темные круглые Володины глаза смотрели из-за надтреснутых очков, словно говоря: вот, мама, в Карабах еду. Впрочем, как раз он-то уже бывал в Карабахе - вместе с Прошечкиным, на декабрьском референдуме.

  Прошечкин своим убедительным митинговым голосом объяснял нам положение дел: " ... не думайте, что Степанакерт - сплошные руины. Да, есть разрушения, да, есть жертвы. Но я уверен, аб-солютно уверен, что город как таковой существует по-прежнему. Правда, Володя? Я же знаю, что наши друзья-журналисты, то есть люди бе-зо вся-ких остатков совести (ха-ха, Дима, Кирилл, - не принимайте лично!), склонны драматизировать ситуацию! Дима, Кирилл, вот скажите мне как профессионалы: если перед вами стоят два дома, один целый, а другой разрушенный прямым попаданием, - Какой из них вы будете снимать и показывать народу? Ну? Какой? Пр-равильно, раз-ру-шенный! Хотя, конечно, "Град" - штука неприятная. Правда, Володя?"
Володя слушал Прошечкина и кивал. Один его вид успокаивал и придавал некую весомую солидность нашей разношерстной миссии...
  

   Загорелись таблички "Не курить! Пристегнуть... "
- Старик, - Кирилл снял наконец куртку и запихал ее под себя, - я знаешь что подумал: это хорошо, что мы едем вдвоем. Потому что вот в такие паузы - сидишь, ждешь - начинает закрадываться подозрение: а не последний ли я идиот, что ввязался в эту историю? Потому что все другие едут вроде бы понятно почему: Прошечкин свою политику делает, а Володя вообще директор этого антифашистского фонда.
- Чего директор? - не понял я.
- Ну, при антифашистском центре Прошечкина есть антифашистский фонд Володи. Он-то как раз и собрал деньги на медикаменты, что мы везем.
- А писатель?
Кирилл пожал плечами.
- Не знаю. Он, кажется, много про Армению пишет, про Карабах. Его Прошечкин пригласил... Но я про другое: когда один сидишь и сейчас тебя понесет черт те куда, есть какое-то... - Кирилл скорчил рожу и рукой изобразил нечто неприятное.
Я кивнул и добавил:
- Понятно. Если вдвоем, то посмотришь в соседнее кресло - ба! такой же дурачок сидит, к тому же друг и коллега. Веселее. Да?
Кирилл согласился. В это время от спинки впереди стоящего кресла отпал раскладной столик и ударил Кирилла по коленям. Кирилл ругнулся и принялся присобачивать его на место.

  Я посмотрел в проход между кресел. Все расселись, только маленький и щуплый пассажир осторожно тащил к нам в хвост салона драгоценный телевизор "Самсунг".
- Слушай, Кирюша! (Кирилл оторвался, наконец, от столика.) Мне знаешь что хотелось бы подтвердить?

  Одну свою давнюю идею: мы, москвичи, на самом деле ничего не знаем про... ну вот про армян. Вот мы видим торгашей, мафию ресторанную... А ведь это... это накипь. То же и на курортах: невозможно составить представление, скажем, об абхазцах, исходя только из тех, кто торгует шашлыком и на пляжах ошивается. Я все к тому, что для меня эта поездка, может быть, единственное средство познакомиться с настоящими... Понимаешь? (Кирилл кивнул.) Это, уж извини, может быть тривиально и эгоистично, но я бы хотел на своей шкуре испытать хотя бы то самое мифологическое кавказское гостеприимство ...
- В Степанакерте? - с издевочкой спросил Кирюша.
- Н-да ... действительно забыл, куда летим.

   Самолет уже мягко завывал турбинами и выкатывался на взлетную полосу. Кирилл достал аэрон, пнул опять отпавший столик, откинулся и прикрыл красивые глазки. Я достал руководство по камере и открыл: "Фирма «Сони» поздравляет вас со сделанной покупкой. Ваша камера-рекордер позволит вам запечатлеть окружающий мир во всем его великолепии и насладиться картинами окружающей вас жизни..."
Самолет взлетал.

   

Я стоял у перилец, ограждавших лестничный пролет четвертого этажа штаба" Арцах". Курил и ждал Кирилла, мысленно посылая все окружающее страшно представить куда. Четыре дня псу под хвост! Четыре дня мы топчемся с девяти ноль-ноль в этом штабе и ждем, чтобы прилетел вдруг волшебник в голубом вертолете. Я же предлагал ехать сразу с гражданского аэродрома на военный. А Прошечкин сказал: "Все нормально. Сейчас поедем в штаб, а оттуда нас отправят, вот машина". Отправили, как же. Ар-рмянская война.

   Появился Прошечкин. Я смотреть на него не мог. Он подошел и говорит:
- Все нормально. Завтра будет вертолет.
Я взорвался. Я умею делать объемный взрыв, как вакуумная бомба.
- Женя. (Точка!) Завтра я буду в Москве. Мы же планировали завтра вернуться в Москву. Не так ли?! Я не могу себе позволить терять четыре дня впустую. Я не считаю себя вправе впустую тратить время людей, с которыми я работаю! Надеюсь, ты не считаешь...
       Прошечкин виновато разводил руками и явно ждал, когда я иссякну и ослабну. Что я скажу: "Черт с ним! Завтра так завтра!" И пойду с Кириллом гулять по солнечному Еревану, как это было все четыре прошедших дня. Особенно нам повезло вчера. Солнце грело вовсю, мы купили отличный шашлык, снимали виды и панорамы города. Мы утешали себя тем, что - воскресенье: какая в воскресенье война? Вот завтра будет понедельник и мы с утра пораньше отправимся в штаб, нам дадут вертолет...

   Позавчера мы не улетели, потому что один из утренних вертолетов был обстрелян и вернулся с полпути. От этой новости мы слегка притухли и удовлетворились съемкой жанровых сценок у подъезда. Там каждый день собирались отряды бородатых боевиков при всяком оружии - тоже ждали отправки. Мирные ереванцы, проходившие мимо штаба, поглядывали на них уважительно.
Боевики подходили к нам, осведомлялись, когда их покажут по телевизору, и принимались давать интервью, перераставшее в политинформацию о Карабахе вообще. Мы с Кириллом выслушивали их всех, хотя говорили они одно и то же, выслушивали и не перебивали, потому что почти каждый из них говорил: "У меня там осталась мать". Или: "У меня взяли брата заложником, и я ничего о нем не знаю".
       Потом мы все же шли в штаб на разведку, поднимались по набившим оскомину ступенькам на четвертый этаж в комнату прессы и заранее тоскливо спрашивали: "Ну что?"
И вот, наконец, полчаса назад мы узнали, что почти не загруженный двадцатитонный вертолет в полдень вылетел в Степанакерт. Он поднялся в небо как раз в тот момент, когда Женя Прошечкин бодро тряхнул бородкой и заверил: "Все нормально. Отправкой нашего груза, нас и, конечно же, вас, господа журналисты, занимается лично сам советник президента по Нагорному Карабаху".
Зачем мы этой чужой войне? С нашими лекарствами, камерами...

   Подошел и ухватился за перильца Советский Писатель. Он был пунцов. Прошечкин заторопился куда-то что-то сделать. Писатель обратился ко мне:
- Надеюсь, Дима, вы меня правильно поймете. Я хочу вернуться в Москву. Я сегодня обошел все эти кабинеты и понял одно: никому мы здесь не нужны. - Писатель говорил с горечью, и я его понимал. - Особенно, Дима, мне все это неприятно после такого приема, какой нам здесь оказали...
Действительно, с самого аэропорта нас носили на руках. Писателя встретили его двоюродные брат с сестрой. (Только потом я узнал, что в этот ранний час они добирались до аэропорта буквально пешком.) Брат Арик помог нам разгрузить коробки с лекарствами. Ему и его сестре Аиде не хватило места в машине, они остались в аэропорту, заставив нас поклясться прийти в гости.

   Из аэропорта нас помчал на своих "Жигулях" человек из штаба" Арцах" по имени Леонид, командир отряда боевиков. Он бешено сигналил, несся на красный свет и сочно рассказывал о войне. В Леониде был шарм бывалого разбойника, дух воинственности витал в машине, несшейся мимо нескончаемого ряда придорожных лавочек, торговавших яркой коммерческой ерундой. Вот проехали целый мебельный магазин на открытом воздухе. Промелькнул у обочины продавец со стадцем живых баранов. И снова - сигареты, водка, жвачка. Глядя на это изобилие, Леонид крутил головой, прицокивал и бормотал армянские ругательства. Нам объяснял: "Экзотика!" Он привез нас в штаб "Арцах", где оказался большим начальником. Туда же своим ходом добрались Арик и Аида.
- Мы же не можем вас бросить. Как вы устроитесь! Где будете кушать?
       Тут же выяснилось, что мы с Кириллом должны жить у Аиды, а Писатель у Арика. И поскольку стало известно, что сегодня вертолета ожидать не приходится, мы все во главе с великолепным Леонидом отправились к Аиде.

   У Аиды в квартире было холодно. В кухне сидел старик в черном пальто, грея большие пергаментные руки на горячем чайнике. Его звали Хорен Давидович. Ему девяносто шесть лет, и он сохранил здравый ум и твердую память. Он был живым корнем семьи Агавелян.
А настоящее гостеприимство - это не ресторанный пир в стиле "палто нэ надо!". Это - тетя Аида, которая изо дня в день кормила нас с Кирюшей из своих скромных домашних припасов. И ни од-но блюдо не повторилось. Ни ра-зу.
А за столом они читают стихи. Леонид клянется умереть за Арцах. Арцах - это Карабах по-армянски. Леонид неожиданно вытащил из-под куртки старый наган, разрядил его и дал посмотреть. Последней взяла наган Аида. Она держала его по-женски неумело. Аида тогда сказала, а потом много раз повторяла:
- Я поняла одну важную вещь. Если человек сражается за свою жизнь, он все равно обречен умереть - рано или поздно. Но если человек сражается за свою землю, он будет жить вечно, потому что его продолжение, его род будет жить на этой земле, политой его кровью!..
Вот зачем эта война.

... Писатель отпустил перильца и доверительно наклонился ко мне.
- Дима, вы только не говорите ничего Аиде. Представляете, мы вчера были на дне рождения ее невестки, а Аида не пришла. Сказала по телефону: "Как я приду? Завтра мои мальчики улетают в Арцах".
Вчера вечером мы с Кириллом сидели у Аиды и пили водку за наш отлет. А утром тетя Аида, провожая, перекрестила каждого из нас ...
Подошел мрачный Кирилл. Я набросился на него. Он даже не огрызался, только осведомился:
- На меня-то ты за что?
Действительно, чего это я? Я вздохнул и объявил:
- Не знаю, как ты, а я к Аиде больше не вернусь. Стыдно. Энбисишники приехали?
Кирилл кивнул.
- В "Шираке" остановились.
- Вот туда и пойдем. Впишемся до завтра-послезавтра. Или завтра на вертолет, или послезавтра на самолет - в Москву. Вон товарищ писатель нам бронь уже выбил.
Кирилл не возражал.

       Вечером Кирилл ходил в гости к энбисишникам, а вернувшись, рассказал, что у них в номере сидит некий С. - стрингер* вроде нас. Он только что вернулся из Карабаха.

- Я его порасспросил, - вздохнул Кирюша. - Но он какой-то такой... не очень в себе.
- С чего это?
- Я его спросил. А он говорит: "Съезди - узнаешь". Он там под обстрелом был, в Степанакерте. А потом они в какую-то заваруху попали, и у него на глазах армянского оператора убило. Он три дня там в сарае просидел, вертолета ждал. Он сидел, а рядом раненый. Говорит: "Там всякие понятия о гуманности, о нравственности на пару порядков скорректируются. Особенно когда беженцев от вертолета отгоняют. Женщины там, дети. А фидаины палят в воздух, чтобы они из-под винтов отошли". Не берут их оттуда.
- А журналистов?
- Журналистов, говорит, берут. В первую очередь раненых, потом журналистов.
- Это радует.
Кирилл согласился. Мы легли спать. Завтра вставать в шесть - и на аэродром, вертолет ловить.
Может, повезет...
------------
*с т р и н г е р (сленг) - репортер (в том числе телерепортер), работающий для крупного информационного агентства за гонорары. В совке обычно: русский, работающий для иностранного информационного агентства и получающий гонорар в валюте.
------------

       Часам к одиннадцати солнце начало согревать, и мы перестали приплясывать и хлопать перчатками. Я подошел к боку оранжевого вертолета, расставившего свои колесные лапы невдалеке от кромки бетонного поля. Ровные ряды заклепок на швах борта, черные хвосты копоти на оранжевом вокруг коротких выхлопных сопел. Я снял перчатку и стукнул костяшками по крашеному металлу - тонкий.

   - Бронебойная его насквозь сделает, - раздался сзади голос с аккуратным армянским акцентом.
Это был боевик в ладной камуфляжной форме под теплой курткой. На голове у него шикарная, спутанная ветром неразбериха из длинных черных волос, глаз не разглядеть за стеклами очков-зеркалок. Хиппующий фидаин. Обычно у них строгие, подчеркнуто мужские прически. Он привез на аэродром десяток железных бочек. Они лежали как попало рядом с аккуратным штабельком наших гуманитарных коробок.
Я спросил:
- Вместе летим?
Он пожал плечами.
- Если удастся. У меня бочки - полторы тонны. Вертолет берет две с половиной.
(Интересно, если получится перегрузка, то что оставят: горючее или журналистов?)
- Бензин везешь?
Он покачал головой.
- Солярку. - Он усмехнулся. - Лучше бы бензин. Если зажигательной попадут - мгновенный каюк. А солярка - пока она разгорится...

   Я посмеялся и пошел взбодрить этой шуткой Кирилла, стоявшего невдалеке.
Шутить пришлось по-английски, потому что Кирилл развлекался разговорами с несколькими датчанами довольно нелепого вида, тоже собравшимися лететь. Вообще прессы собралось до черта: два парня из Питера, датчан человека три, не считая переводчика, два корреспондента Ереванского ТВ. Говорили, что в здании аэропорта четвертые сутки живут чешская и японская телегруппы.

   Единственный, кто всерьез отнесся к возможности взорваться в воздухе, был англичанин из Рейтер.
Несколько раньше он продемонстрировал нам свой фирменный бронежилет на липучках, он так и приехал в нем в аэропорт: "Я полечу только при девяностопроцентной гарантии безопасности", - сказал он. Потом он ушел с поля, да так и не вернулся, подсчитав, видимо, реальные проценты.

    У вертолетов, стоящих у противоположной кромки поля, появились люди, одетые в военное. Кирилл навострил камеру, и мы отправились туда.

В брюхо вертолета закатывали пушку. Стомиллиметровую. Ничего себе. Вокруг спорили боевики, вооруженные, что называется, до зубов. Нам объяснили, что это специальный отряд, который посылают на самые тяжелые участки.
- А вон тот, в высоких кроссовках, - очень известный фидаин. У него кличка Рэмбо.
Рэмбо оказался действительно похож на Сталлоне, только выглядел куда внушительнее. Он запретил себя снимать, разрешил заснять только резиновый жгут, намотанный на приклад ручного пулемета у него за спиной.
- Это просто кровоостанавливающий жгут. Чтобы не возиться по карманам, если ранят, а сразу перетянуть. Самое плохое - кровь потерять, тогда заживает долго.
- А пушку можно снимать?
Нашел Кирилл, что спрашивать. Пока стоит - снимай. Рэмбо отправился спрашивать про пушку командира, мы пошли за ним и оказались в центре отряда фидаинов, тотчас яростно заспоривших, можно ли вообще здесь что-нибудь снимать. Все они были рослые, мощные, прекрасно экипированы - даже их утепленные мехом десантные шапочки были пятнисты.

   Именно тогда я впервые вдруг почувствовал нелепость всего того, что происходило вокруг. Эти несколько десятков здоровых и сильных людей стремятся к смерти - смерти врагов, собственной смерти. Пусть во имя святой для них цели, ради свободной жизни на своей земле, но насколько же это абсурдно.
Они грузят в вертолет и носят на себе устройства и механизмы, назначение которых одно - сделать смерть мощнее, точнее и дальнодейственнее. Смерти везут обильную дань: она выпьет бочки с горючим и сделается сильнее и быстрее; вот грузят в вертолет мешки с обмундированием и солдатскими ботинками на высокой шнуровке - Смерть будет щеголять в новенькой форме и у нее не промокнут ноги.


Один за другим исчезают в брюхе вертолета длинные зеленые ящики с орудийными снарядами, "изделие N2... , оскол.-фуг., 100 милл." Смерть будет щелкать их, как семечки, и раскаленной стальной шелухой плевать по земле, где, маленькие и беззащитные, скорчатся в ужасе люди, готовые умереть за эту землю, но они очень хотят жить...
- Ты чего? - спросил Кирилл.
- Да так, подумал: дорогое это удовольствие - война.
       Кирюша посмотрел на меня с сомнением. Еще в самолете, терзая откидной столик, бивший его по коленям, Кирилл язвительно предложил мне написать по возвращении совместный текст, где будут такие строки: "Этому щедрому полю не суждено нынче поднять урожай. Потому что засеяно оно было по весне пулями да осколками ... " И чтобы там обязательно присутствовала оригинальнейшая мысль о том, что "слезы армянских и азербайджанских матерей одинаковы на вкус". Я тогда придрался к определению "на вкус", но, в общем, согласился, что такие украшения речи, кадра и прочее в применении к войне безнравственны. А вот поди ты - и сам туда же.

   Между тем фидаины улетели. Кирилл ушел далеко на поле и снимал: три брюхатых стрекозы тяжело тянулись по взлетной полосе к точке отрыва, приподнимались над бетоном...
Боевика в зеркальных очках звали Cepгей. Я вернулся к нашей пресс-компании, рассевшейся на каком-то вертолетном хламе, и услышал, что Сергей объясняет про войну. Он говорил о невозможности планирования боевых действий, о том, что не удается координировать совместные операции хотя бы на уровне двух соседних районов, что ополченцы не видят дальше околицы своего села и защищают именно свое село.

   Действительно, отряд ополченцев, с которыми мы познакомились в это утро у ворот спящего еще аэропорта, целиком состоял из жителей села Нахичеваник, и хотели они одного: вернуться в свое село. Это были в основном немолодые люди. Почти у каждого там осталась семья. Их одели в новенькую, еще мятую со склада форму, дали масленые, ни разу не стрелявшие автоматы, их превратили в боевое подразделение. Провожавших ереванских родственников на летное поле не пустили, как те ни просили.
       Это не фидаины, это - бойцы самообороны. Кстати, слово "фидаин" вовсе не синоним слова "боевик". Как нам объяснила тетя Аида, фидаинами в древности называли в Армении воинов, воинов "по жизни". У них существовал свой кодекс законов. Фидаин не должен иметь семью. Фидаин не должен расставаться с оружием даже во сне. Рэмбо и все остальные, улетевшие с пушкой, надо думать, фидаины...

Вертолеты улетали один за другим, а наш, оранжевый, так и стоял. Сергей уже ходил ругаться к аэропортовскому начальству. Я еще раз напомнил Прошечкину, что если сегодня мы не летим в Карабах, то завтра я возвращаюсь в Москву. Настроение тухло. После улетевших фидаинов на бетоне остались какие-то ящики. Мы подошли и заглянули: в ящиках лежали толстые и длинные орудийные снаряды. Не влезли в вертолет? Или их просто забыли? И - ни охраны, ни черта... Ну и война...
       Сергей сказал, что летчики тянут время, чтобы не делать сегодня второй рейс: боятся обстрела в воздухе. Раньше стреляли только с земли, а теперь у азеров есть свои боевые вертолеты с наспех замалеванными красными звездами на пятнистых бортах. Своих летчиков у азеров пока нет, работают наемные русские, бывшие военные...

   С дальней полосы поднялись два тяжелых грузовых вертолета и пошли в Карабах, на Шаумян. Через несколько часов один из них, возвращаясь с ранеными и беженцами на борту, будет сбит ручной зенитной ракетой и упадет на азербайджанской территории. Спасательный десант будет направлен на его поиски. Они спасут только четверых искалеченных, чудом уцелевших в катастрофе.


       Вертолет снижался по широкой спирали, и, виток за витком, все ближе в иллюминаторе проплывали сумрачные лесистые склоны. Я убрал камеру: наснимал достаточно. Были и снежные кручи с ползущей по ним тенью нашего вертолета, и второй вертолет, летевший параллельным курсом в километре от нашего. У задвинутой двери сидел сопровождающий с автоматом. У него было лицо разбойника-пугачевца. Его я тоже снимал.

  Кирилл что-то прокричал мне - я не разобрал сквозь гул. Кирилл показал рукой в хвост вертолета, где над бочками с соляркой бодро торчала борода Прошечкина. Один из иллюминаторов заслонил большой головой Володя. Поблескивал зеркальными очками Сергей. Рядом с ним на узких скамейках примостились два журналиста из Питера, вскочившие в вертолет в последний момент, когда винт уже раскрутился и тяговый поток выметал летное поле.
Кстати, именно тогда у меня (а Кирилл потом подтвердил, что и у него) исчезло ощущение неуверенности, исчезла постоянная подспудная мысль: "Зачем мне это?"

   Захлопнута дверь, над потолком взвыл двигатель, замелькали тени лопастей на бетоне. Машина запущена, ты принадлежишь теперь ей. Еще пять минут назад можно было сказать: "Знаете что, мужики... " А сейчас поздно - скамейка мягко подталкивает снизу и медленно, как на колесе обозрения, удаляется земля аэродрома.

       Вертолет заложил вираж, и я увидел внизу косое поле с двуногими точками людей, стоящий в ремонте вертолет со снятыми лопастями, хибарку, дымок из трубы. Аэродром, так сказать.
Мы зависли в нескольких метрах над землей, и сопровождающий пугачевец откатил дверь. Ветер загулял по кабине, и Прошечкин схватился за свою кожаную фуражку. Машина медленно опускалась, и стоящие на поле люди отворачивались и пригибались от ветра.

Я спрыгнул на землю и увяз чуть не по колено. Расквашенная глина тестом облепила сапоги, я с трудом отшагал метров на десять от вертолета, на ходу готовя камеру. Навстречу мне, увязая, тащились люди с детьми и вещами. Хотят улететь?

В видоискателе черно-белый Прошечкин передавал из кабины вертолета ящики с наклейками" Антифашистский фонд". Пенициллин, бинты ... Руки принимали ящики, передавали их ближе к камере и опускали в грязь. Хоть бы подстелили чего... Сбоку над ухом Кирилл посоветовал:
- Сделай отъезд на общий.

   Спасибо, сами с усами, уже делаю. Картинка отъезжала: стал виден хвост вертолета, из-под него выкатывались бочки Сергея. Вертолет уменьшился и стал незначительным на фоне темных гор. Вот его заслонили ноги ишака, навьюченного скарбом; вот ишак отошел, понукаемый местным пацанчиком. Пацанчик посматривает в камеру и не улыбается. Жанровая сцена внутри кадра. Я оторвался от видоискателя и подмигнул пацану. Он отвернулся. Я нажал "паузу" записи, огляделся.

   Хмурый день в горном селении - вот как это называется. По глинистому косогору вверх к вертолету буксует "Нива", залепленная грязью по самые стекла. На склоне ближней горы прилепились кривые рядки крыш. Нам уже объяснили, что это Колатак, сорок километров от Степанакерта, одно из немногих мест, где вертолеты могут не опасаться обстрела при посадке. Последнее, видимо, было установлено эмпирически.
Послышался вертолетный стрекот, я вскинул камеру и ухватил в кадр второй вертолет, заходивший на посадку. Кирилл коснулся моего плеча. Я оторвался от видоискателя и увидел, что в наш вертолет началась посадка: один за другим поднимались в кабину фидаины с оружием, волновались беженцы, плотно столпившиеся у лесенки.

   Я оглянулся: у сарая скромно стояли трое иностранцев в дутых синих куртках. На куртках были круглые белые наклейки "Медисин дю монд". Французы, значит. Я прицелил камерой в наклейку и сделал отъезд на средний план. Немолодая полная женщина в очках. Она не смотрела в камеру. Она смотрела на вертолет, и было видно, что она очень хочет улететь. Я остановил запись и сказал ей по-английски:
- Если вы собираетесь лететь, то вам лучше подойти поближе к вертолету. - Я поискал подходящие английские слова. - Здесь очень много людей, которые тоже хотят лететь.

   Она поняла, коротко улыбнулась, что-то сказала остальным, и они неуверенно подошли к толпе у вертолетной лесенки. Пилот высунулся из окошечка и что-то кричал им по-армянски, сопровождающий пугачевец вежливыми толчками автоматного приклада отстранял гражданских, повисших на ступеньках сбоку.
Мы с Кириллом обошли вертолет. Задний шлюз был открыт. Фидаины кричали на беженцев, окруживших машину, пытались закрыть вертолет изнутри, но беженцы держали дверцы и упрашивали. Ревели дети. Кирилл посоветовал:
- Не афишируй съемку.

   Это было правильно: мало ли кому что не понравится. Еще в Ереване мы заклеили черным скотчем красную лампочку на лбу камеры, которая горит, если идет запись.
       Задуло, общий шум покрыл свист лопастей: второй вертолет садился метрах в ста. Часть беженцев повалила к нему. Наперерез им успели бегом несколько людей с автоматами. Вертолет завис над самой землей. Резко прохлопали одиночные выстрелы - в воздух, для острастки. Беженцы приостановились, но мало-помалу снова стали двигаться к зависшему вертолету, увещевая вооруженных. Вдруг винт вертолета взвыл, вертолет привзлетел и косо, на бреющем полете, прошел над площадкой. Плотный воздух сдул все что мог, пошевелил легкие коробки антифашистского фонда, на них прилег Володя, обнимая обеими руками. Вертолет завалился в вираж, и его тяжелое желтое брюхо напугало смирного ишачка - теряя вьюки, он бросился вскачь по глинистому косогору. Вертолет набрал высоту и улетел прочь, сердито тарахтя, - только его и видели.

   Потом мы узнали, что этот вертолет сел на резервную площадку в нескольких километрах отсюда.
В горах смеркается быстро, так что сегодня это, наверное, последние кадры: оскальзываясь на глине, все прилетевшие таскают антифашистские лекарства в "УАЗ"-фургончик. Володе не повезло: он мягко упал набок в расквашенную колею и теперь пошел поваляться в снег - почиститься. Вот Кирилл идет на камеру, схватив в охапку перепачканные плоские ящики. И медленно бредут прочь с аэродрома беженцы. Завтра они сюда вернутся.

   Прошечкин подсуетился так, чтобы оказаться в кадре на фоне ящиков. Я смотрел на Кирилла с камерой. Он сделал мне ручкой. Я принял уверенное выражение лица и заговорил, стараясь держать микрофон так, чтобы в него не задувал ветер:
- Уважаемые телезрители, этот материал мы снимаем на вертолетной площадке Колатак, в сорока километрах от Степанакерта... Только что сюда прибыли...


____________
Продолжение следует

Комментарии

( 2 комментария — Оставить комментарий )
missis_gemp
9 июн, 2014 20:33 (UTC)
А под кат не хотите взять ? )
katrusia_mosk
9 июн, 2014 20:37 (UTC)
Ой, Наташа, простите ради бога!
Я тут сражаюсь с размером и как-то совсем упустила этот момент про кат.
Уж в который раз...
Это от эмоций.
Сейчас исправлю.
( 2 комментария — Оставить комментарий )

Профиль

Свадьба
katrusia_mosk
Московская Киевская
Map




Календарь

Сентябрь 2017
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Метки

Разработано LiveJournal.com