?

Log in

No account? Create an account

Предыдущая запись | Следующая запись

Макароны по флотски

Новый тег и новый цикл, прошу любить и жаловать:
Писательская кухня Татьяны Соломатиной.

Я решила все-таки сохранять эти необыкновенные тексты не только на компьютере (что давно делаю).
Теперь и с вами буду делиться прекрасным с любезного разрешения автора.
Ибо.

***************************

Вчера у меня были чудесные ребята (которые у меня уже были зимой). И у нас с ними был замечательный день (который чуть не пошёл на сутки). Мы шли от Утицкого кургана (надо же охватывать то, что у всех и всегда за бортом, ну хотя бы стремиться!) Мы шли под дождём тёплым. Под дождём проливным. Под солнцем нежным. И под солнцем палящим. И под ледяным дождём. (Хотя град, накрывший ту сторону водохранилища, нас не коснулся). Мы смеялись, как ненормальные и... это просто дождь). И рвали громы, и особенно звездануло в моём месте силы - под кавалергардами... И совершенно невозможные были небеса весь день. Впрочем, они тут всегда невозможные, но вчера были невозможней невозможного... Скорости закачки морфических полей вчера были сверх... Потом почему-то у меня на ужин оказалось очень много всего (например, и мясная солянка, и зелёный борщ), и муж мой, глядя на кастрюлю молодой картошки спросил - при свидетелях! - "а что, просто ещё больше кастрюли в доме не нашлось?!" - и я вспомнила, что купила две на десять литров (на холодец, но почему две?!). Я и прежде кастрюли менее восьми и пяти литров не покупала. А теперь, видимо, такова плотность ноосферы, что писанина, велосипед, пеший ход, собаки, лошади, шиншиллы, снова писанина, и готовка уже не спасают полностью. Хочется созидать в ещё больших количествах, хотя бы как мой маленький, незначительный, противовес, помогающий, увы, только моей душе - да и то не слишком помогающий... И потом мы пели песни. И даже Михалыч вдруг впервые за последние года два, что ли, взял в руки гитару. Бредкакойты! ... Ну и дальше про макароны по-флотски, какое-то запредельное количество знаков, и про макароны, как вы знаете-понимаете, там, конечно есть, но... Но всё как в жизни.
Так, тут вставить то, про что я забываю, потом дочь ругает - рекламу прогулок "Писательская кухня на Бородинском поле". Писать на 5290935@bk.ru

Воооот такеееенный объектив так вчера ни разу и не достался. Исключительное ноосферическое шибанидзе потому что было.

МАКАРОНЫ ПО-ФЛОТСКИ
Макароны по-флотски в нашей обширной некогда семье готовила только Московская Галка. Конечно же у Галы было отчество и фамилия, но Московская Галка стало настолько именем собственным, что когда в одесском бабушкином-дедушкином доме появлялись незнакомые ещё Московской Галке люди, она так и представлялась:
- Здравствуйте! Я – Московская Галка!
То есть вот так она представлялась:
- Здрааасьте! Я – Мааасковская Галка!
Я обожала Московскую Галку. Во-первых, именно за это безупречное мааасковское аканье. Потому что в нашей некогда обширной семье все, от учёного-геолога (дядюшки) из Питера до водителя грузовика (бабуленьки) из Волжска, от моего папеньки-инженера (и дедуленьки – его батюшки, пропойцы-багорщика, отсидевшего по малолетству за «хулиганку») до родного брата моей маменьки, судоводителя (и шизофреника – окончил дни в дурдоме, увы, прекрасно рисовал и – страшное бубубу моей родительницы, испортившее кровь моих трепетных до словосложения детства и юности, - безупречно писал в рифму и без) – все-все-все от строителей до пастухов, - говорили, как дикторы советского телевидения. И только Московская Галка как-то оживляла эту идеальную картину мира, где безжалостно уничтожались этнические и местечковые акценты, а за «споймать» и «извиняюсь» можно было огрести получасовую лекцию о приставках и окончаниях. А вслед за Московской Галкой можно было ухать филином в соседа «ну и ехай себе!» И тут надо понимать: Московская Галка не была понаехавшей лимитой во втором поколении. Московская Галка была рафинированной москвичкой, коренной по самого прапрапрадедушку-выкреста, столичного купца. (К слову, именно от Московской Галки я впервые и услышала «жид крещённый, что вор прощённый!». И объяснения на эту непонятную для меня национально-теологическую тематику.) Во-вторых, Московская Галка была великолепна! Она было тоненькая, как спица. Красивая, как нынешняя глянцевая обложка. На её точёном носике высились огромные дымчатые очки на поллица. Дымчатые, а не тёмные – потому что Московская Галка была близорука. И потому огромные дымчатые очки она таскала постоянно. Где она такие брала – было загадкой. Потому что мой близорукий отец носил обыкновеннейшие убогие очки обыкновеннейшего убогого фасона, которые носило всё поголовье близоруких в СССР. На пляже Московская Галка меняла свои роскошные дымчатые очки на не менее роскошные тёмные очки – и даже для Одессы, где всегда можно было что-то раздобыть у спекулянток (по совместительству – жён плавсостава). Если у вас, конечно же, были деньги. У Московской Галки денег не было. Но у Московской Галки были связи. В детстве моём я ничего не знала о связях, потому Московская Галка, акающая и ехающая, тоненькая и красивая, в шикарных тряпках и роскошных очках, да ещё и вся в таинственных связях – была моей мечтой, предметом моего обожания и поклонения. А уж с каким пренебрежением она относилась к своим шикарным тряпкам, нисколько никогда не сожалея о порванном или запачканном шелковицей!.. Марлевый сарафан, весь уделанный шелковицей, она могла запросто выбросить. Марлевый сарафан!.. Кто не понял мою печаль – так вам явно куда меньше сорока. При этом Московская Галка была простая, как гамма до мажор, в отличие от прибалтийских высокомерных плебеек, на которых два моих поволжских дядюшки женились во время службы в рядах СА. Те были унылы, как фуги Чюрлёниса, но снобоваты, как стразы Сваровски. Московская Галка же была чистейшей воды бриллиантом во всей своей сверкающей солнечной простоте. Московская Галка, окончившая первый московский мед и работавшая в Склифе, при виде моих велосипедно-волнорезных ссадин и травм, даже глазом своим великолепным не моргала. Прибалтийские же насквозь фальшивые тётушки – жёны дядюшек, - наперерез неслись за бинтами и йодом. Потому что до замужества успели окончить медучилище. А одна – даже несколько месяцев поработать медсестрой в той самой военной части, где служили мои тогда юные поволжские дядюшки. У нас с Московской Галкой была версия, что им просто нравится меня мучить. Потому что, согласитесь, иных причин окроплять йодом и заматывать в бинты ребёнка, живущего в водах Чёрного моря, быть не может. Позже, когда у одной из прибалтийских тётушек появился собственный ребёнок – Гедрюс, - мы с Московской Галкой решили, что им всё равно кого мучить. А когда у Московской Галки появились двое сыновей – Алёшка и Андрюшка, - стало очевидно, что и ей всё равно на кого своим великолепным глазом не моргать, хотя однажды прямо при мне – и даже при моей ассистенции, - она самолично уштопала годовалому Андрюшке солидный разрез, приобретённый им в процессе познания окружающего мира. Без охов, ахов, слёз, а под весело вскипающую перекись – и никто даже перепугаться не успел. Потому что дети пугаются не своих ран, а реакции взрослых на свои ранения. «Наверное, люди нужны всякие, - мог бы сказать по этому поводу мой малыш Пальма, - и надменные некрофилы и простые жизнелюбы!»
В-третьих, Московская Галка готовила макароны по-флотски.
Я не объяснила, откуда в нашем разношёрстно-национальном многообразно-сословном семействе взялась Московская Галка. Потому что мне самой долгое время никто не давал развёрнутых комментариев по этому поводу. Про прибалтийских тётушек, которых я терпеть не могла – вот, пожалуйста! Чуть ли не с номеров военной части, в коей проходили службу поволжские дядюшки. А Московская Галка – жена Московского Валерки. Кто он нам, Московский Валерка? Ой, спроси у бабушки, она точно знает.
- Бабушка, кто нам Московский Валерка?
- Родственник.
И всё?! Зная Полину Фроловну – больше и спрашивать не стоит. Потому что если бы она считала нужным и/или возможным рассказать мне какой именно нам родственник Московский Валерка – я бы сразу получила подробности. Даже от пятилетней меня Полина Фроловна не скрывала, что за зверь такой «параноидальная шизофрения» и почему этот зверь так сильно покусал моего родного дядю Святослава, её сына. И почему её дочь, моя мать, поступает глупо, отбирая у меня бумагу и карандаши, завидев, что я не рисую там солнышко, домик, ромашку, волну и чаек – как положено нормальным деткам, - а складывая слова в предложения. Полина Фроловна никогда не считала меня недостойной её бесед, и если она удовлетворяет моё горячее любопытство коротким холодным: «родственник» - значит, тому есть причины. Но совершенно нет никаких причин вести себя, как глупый ребёнок. Собственно только тем, что я неглупый ребёнок, я и отличаюсь от своего двоюродного братца. Или от троюродного Гедрюса. Если вы имеете в семье великокняжеский статус неглупого ребёнка – у вас достанет ума не расставаться с ним.
Но есть ещё зелёные бархатные альбомы! Которые так интересно рассматривать промозглыми одесскими вечерами, когда тебя «отвезли к бабушке» и никому до тебя, слава богу, нет никакого дела. А бабушка позволяет тебе рассматривать зелёные бархатные альбомы – спасибо сохранённому за собой великокняжескому статусу неглупого ребёнка! И любой неглупый (и аккуратный, и тщательный) ребёнок не только рассмотрит фотографию. Но ещё и вынет её из прорезей. Особенно, если с фотокарточки на тебя смотрит Московский Валерка. Только – судя по состоянию пожелтевшей фотокарточки и военной форме и прочему антуражу, - совсем не теперешний Московский Валерка. Хотя и точь-в-точь теперешний. И любой неглупый ребёнок вынет такую карточку – рассмотреть поближе. А вынув, и рассмотрев, - перевернёт. Любой неглупый ребёнок (впрочем, как и любой неглупый взрослый, ладно уж) – всегда хочет знать обратную сторону изучаемого предмета. И на обратной стороне карточки оказывается что? Правильно! Подпись. «Любимой и единственной старшей сестре Полюшке. Алексей. 1944 г.» Опаньки! Что за брат? У бабушки нет братьев. И сестёр. Родных – уж точно. Равно как и двоюродных. Тётя-баба Люба оказалась тоже вовсе и не бабушкиной сестрой, а дедушкиной. Так-так-так… А как у нас отчество Московского Валерки? Боже! Мне совершенно незаслуженно присвоен великокняжеский статус неглупого ребёнка! Я – фальшивка! Я не знаю про Московского Валерку ничего, кроме того, что он: 1) Московский Валерка; 2) женат на Московской Галке; 3) родственник. Не удосужилась ни отчества выведать, ни фамилии. А ведь ты уже даже гостила в их московской квартире на проспекте маршала Гречко! То же мне, исследователь южных и северных морей, дубина стоеросовая!
Идёшь поближе к бабушке. Вертишься вокруг. Пара-тройка вопросов ни о чём. А затем как бы между делом и с совершенно отстранённым выражением лица и абсолютным безразличием в голосе (выдающими от пяток до макушки все твои намерения), эдак:
- Бабушка, а как отчество Московского Валерки?
Полину Фроловну вам тут на хромой козе тоже незаметно не объедешь. Будь ты сто раз неглупая дубина. Сперва рассматривала альбомы, затем посреди зимы вдруг об отчестве Московского Валерки.
- Кто бы сомневался! – иронично усмехается бабушка. – Ну, идём, расскажу тебе сказку. Только это будет очень тайная сказка, строго между нами. Тайная и страшная сказка. Но со счастливым концом. Ты готова к страшной сказке?
Какой ребёнок не любит страшных сказок?! Полина Фроловна была очень умная женщина. Она рассказывала мне сказку по частям. Части этой страшной сказки раскиданы по моей беллетристике. От «Большой собаки» до «Коммуны». И даже Маша – мама Маши, - которая рассказывает сказку своей дочери в повести «Стена» - это тоже немного Полина Фроловна. Полина Фроловна, - совершенно в точности как мама из «Стены», - постоянно настаивала на том, что я умная девочка (о, повышение статуса от неглупого ребёнка! я была чудовищно горда!) – и всё пойму правильно, если не сейчас, то со временем, а если не пойму – то почувствую…
«- Жаль, что я не могу повторить тебе всё слово в слово, чтобы ты понял, что я чувствовала тогда каждый вечер, лёжа с мамой под одеялом.
- Я пойму.
- Хорошо. Тогда слушай. Я расскажу всё, что помню…
В далёкие-далёкие времена… жила девушка… Она была старше тебя и младше меня, но такая же красавица и умница, как мы с тобой… Время шло. Бежало, летело, искрилось, пронзаемое стынущим с каждым днём всё сильнее Ветром…Кому и зачем нужно было устраивать всё так, чтобы люди, ДОЛЖНЫЕ быть вместе, не могли даже встретиться? Неужели… нашлась беспричинная нужда разделить людей?.. И как затишье перед бурей сменяется взрывом стихий, так тишина вдруг обрушилась лавиной льда и снега на её маленькое хрупкое сердце… Она чувствовала, как что-то обрывается у неё в груди под тяжестью неизбежного холода. Ярость и обречённость стегнули стальным кнутом по лёгким…»
Да. «Стена». И она не о том. Но – и о том. Когда мне нужны такие слова – я вспоминаю Полину Фроловну. Неверно. Я её никогда не забываю. Я – вызываю Полину Фроловну. А если что – какие с меня взятки? У меня родной дядя – параноидальный шизофреник. К тому же я, будучи ещё совсем маленькой девочкой, узнала, что моя бабушка – не совсем та, за кого себя всю жизнь выдаёт. Нет-нет, она моя бабушка. И это единственная стоящая хоть чего-нибудь на этой земле правда. Всё остальное – умение ходить по ветру и против. А уже давно забытая правда, которая уже никогда и ничего не будет стоить вот в чём: бабушка родилась в Москве. Где её и застала Великая Октябрьская Социалистическая Революция. А родителей, братьев и сестёр то же самое застало в имении – и чтобы я маленькая знала, что такое «имение»! Их убили. Но не всех. Грудного братика, самого младшего, кухарка выдала за своего. Его звали Алексей. Очень модное было имя в то время. Отчество Московского Валерки – Алексеевич. Валерий Алексеевич. Московский Валерка – родной бабушкин племянник. Она нашла своего выжившего брата уже накануне Второй мировой. Фамилия у него кухаркина. Эта прекрасная добрая женщина его вырастила. Он её родной сын. У бабушки у самой не такая фамилия, как та, с которой она выходила замуж за дедушку. О том, как именно погибли родители, две сестры и брат – она узнала именно от этой родной кухарки. Сам Алексей ничего не знал. Не надо было. Давай и ты ему ничего не говори. Пока я не умру. Он верный ленинец и всё такое положенное. Но у него с мозгами всё в порядке. Даже слишком для кухаркиного сына. Остальные мои – дураки дураками. Откуда что взялось, когда и портки, и буквари, и деревянные игрушки у всего помёта были одинаковые?
Полина Фроловна рассказывала это спокойно. Без ярости и обречённости. Стальной кнут так отхлестал своё, что важным для тела стало лишь направление ветра.
И я восприняла эту страшную сказку спокойно. И даже будущий юный ленинец, скорый вот уже октябрёнок во мне не крякнул. Это только кажется удивительным. Когда вот так, плотно собрано в слова. Это совершенно обыкновенные для течения времени и ветров игры разума за сохранение тела. То есть – жизни. Процессор бережёт своего носителя, раскладывая всякое по папкам и резервным дискам. Иначе – очевидность безумия.
«Но вот около меня один спрашивает другого:
- Вы слышали про полковника Х.?
Называет фамилию, уже слышанную мною в Новороссийске. Про полковника этого рассказывали, что большевики на его глазах замучили его жену и двоих детей и он с тех пор как захватит где большевистский отряд, сейчас же принимается за расправу и каждый раз одинаково: непременно садится на крыльцо, пьёт чай и заставляет, чтобы перед ним этих пленников вешали, одного за другим, одного за другим.
А сам всё пьёт чай.
Вот его имя и назвал кто-то около меня.
- Слышал, - отвечал собеседник. – Он сумасшедший.
- Нет, не сумасшедший. То, что он делает, это для него нормально. Вы поймите, что после всего, что он пережил, вести себя по обычному было бы очень, очень странно. Ненормально было бы. Каждой душе есть свой предел. Дальше человеческий разум выдерживать не может. И не должен. И полковник Х. поступает вполне для себя нормально. Поняли?»
Моя бабушка знала «Воспоминания» Тэффи наизусть. Я не помню, печатали их тогда, или не печатали. Но точно помню – она их знала наизусть. Бабушка главной героини «Коммуны» шпарит «Воспоминания» Тэффи наизусть. Наверное печатали. Потому что на первом курсе мединститута я точно шпарила «Воспоминания» Тэффи наизусть.
Моя бабушка выжила. Сохранила в себе человека. Осталась нормальной. Никогда никому не желала зла. Никто не слышал от неё в жизни дурного слова. Никогда она не говорила, как и добрые люди в запале: «Убить тебя мало!» Наверное, когда по человеку прошлась смерть – он очень, очень ценит жизнь. Она любила жизнь, моя Полина Фроловна. Она была проста, как самый обыкновенный бриллиант, и очень любила другую мою бабку, мать моего отца, шофёра Марбумкомбината. Она обожала принимать гостей и прекрасно готовила. Знала – посреди многого прочего, - Тэффи наизусть. И рассказывала своей маленькой внучке страшную сказку.
Но она никогда не готовила макароны по-флотски так, как готовила их Московская Галка.
Московская Галка брала самую обыкновенную мелкую вермишель и уваривала её до состояния осклизлого комка. Затем она открывала банку тушёнки – и перемешивала вермишельную медузу с тушёнкой. Я обожала это блюдо Московской Галки. Я была готова есть его на завтрак, обед и ужин семь дней в неделю! Моя мама ругала меня за это. Не за поедание «макарон по-флотски», а мол, зачем ты падаешь Московской Галке на хвост. Кстати, именно Московская Галка изо всей многочисленной летней одесской родни пыталась освободить Полину Фроловну от бесконечной готовки. Совершенно искренне, взаправду. А не как другие – те же прибалтийские тётушки: «Ой, давайте мы вам поможем!» - двадцать пять раз в день. Бабка не любила, когда ей «помогали». Для Полины Фроловны приготовление еды было – в том числе, - духовной практикой, штопающей ту огромную дыру от стального кнута, прошедшегося по сердцу, по лёгким. По душе… Ей нравилась большая семья. Пусть и временная, летняя. Она и зимой готовила бесконечно вкусно и бесконечно много. Звала в гости дочерей, зятьёв, соседей. Бабка обожала красиво накрытый огромный овальный стол в «Большой» комнате. И чтобы за столом – люди. Чем больше, тем лучше. Довольные, сытые люди, болтающие о всякой ерунде. Живые. Но все остальные – кроме Московской Галки, - те только предлагали помощь. Так, знаете ли, мол, мы предложили – с нас взятки гладки, если что. (Хотя бабка моя НИКОГДА не функционировала в системе взаимозачётов.) А Московская Галка – та со всей первозданной честностью еврейского купечества вскакивала утром и готовила свои жуткие, самые прекрасные в мире «макароны по-флотски».
Когда дети Московской Галки и Московского Валерки подросли до возраста байдарочных походов по бурным рекам, наши московские родственники перестали ездить на ленивые пляжные юга. И уже никто не готовил мне макароны по-флотски до самой моей юности. А потом случился у меня в жизни очередной прекрасный парень – среди прочих очередных прекрасных парней. В «Коммуне» - «Сережа сумочный». Он служил во флоте. Радистом. И как сухопутный, отслуживший в рядах СА, парень вздрагивает, заслышав «перловка», так Серёжа дёргался при словосочетании «макароны по-флотски». Он отлично готовил. Баранина в духовке. Вы видали когда-нибудь, чтобы парень двадцати двух лет запекал баранину в духовке? С чесноком, травами, с какими-то сложносочетанными гарнирами? Ещё он мог часами делать массаж. Вот часами! То есть можно было уснуть, проснуться, снова уснуть – а он всё тебе ещё «гладит спинку». Из всех прекрасных прочих – такое мог делать только Серёжа. Ну и Михалыч способен – так он и диалектически завершил этот калашный ряд имени моего свинского, прости господи, рыла. Ну и флот-макароны-влюблённость – так что ради меня он пошёл на эту жертву: приготовил макароны по-флотски. Они, конечно же, уже не были так божественно прекрасны, как «макароны по-флотски» от божественно прекрасной Московской Галки, случившиеся со мной в моём божественно прекрасном одесском детстве. Но это были очень вкусные макароны по-флотски.
Всё что нужно для очень вкусных макарон по-флотски – это добрый кусок хорошего свежего мяса. Лук. Чеснок. Сливочное (обязательно именно сливочное!) масло. Соль. Перец. Мясорубка. Сковорода. Всё. Особо капризные – могут посыпать зеленью.
Мясо, лук, чеснок – через мясорубку. На сковороде растапливаете щедрый шматок сливочного масла. Обжариваете фарш. Тушите фарш. В обжарено-протушенный фарш – макароны. Сухие! Не варить! Они созреют в луково-чесночно-сливочно-мясной неге. Посолить, поперчить. Готовится на «съесть». Про запас макароны по-флотски не годятся. Превращаются в запеканку. Блюдо «скорой руки». Энергетическую дыру таким не залатаешь. Зато и голодным не останешься.
Иногда, когда какая-нибудь ерунда заставляет меня печалиться по людям и по себе – я готовлю. И в доме, где постоянно живут всего два человека, вдруг оказывается несколько восьми- и пятилитровых кастрюль мясной солянки, зелёного борща, ведро молодой картошки, чугунок котлет из индейки. И можно было бы накормить гвардейский экипаж. Тот, который был организован по указу Александра Павловича Романова в 1810 году. Тот, состоять приписанным к которому почитали за честь мужчины дома Романовых – и цесаревич Алексей, который на дошедших до нас фотокарточках большей частью в бескозырке с ленточками, в гюйсе, тоже числился в личном составе Гвардейского экипажа. Как и его отец. Тот самый гвардейский экипаж, который здесь, у меня, на Бородинском поле, отвечал за мост через Колочь. Тот самый, что бок о бок с егерями. Тот, которым командовал мичман Лермонтов. Троюродный брат известного толмача Байрона на русский. Фамилии одинаковые. И они даже родственники. Но какие разные Лермонтовы! Михаил Николаевич дослужился до адмирала. Участвовал и в походе армии на Париж. И во многих прочих сражениях. Брал турецкие крепости и участвовал в дальних морских походах. Командовал фрегатом «Россия» и линкором «Георгий Победоносец». Но важнейшим делом всей своей жизни считал именно Бородинское сражение. Именно сожженный мост через реку Колочь. И я бы с огромным удовольствием накормила и мичмана Лермонтова, и его матросов, которым французы не дали даже в баньке домыться. И егерей, которым матросы гвардейского экипажа жали уйти по мосту – и только потом подожгли его. Вы же понимаете, что за этими словами. Это вам не зажигалкой щёлкнуть в тиши и уюте кабинета. С каким бы удовольствием они посидели бы у меня за столом после Красной Пахры, где они навели семь понтонных мостов под проливным дождём, разбирая избы на доски, при помощи верёвок, жердей и такой-то матери (последняя – вместо гвоздей). С каким аппетитом уминали бы они после Копысе, где создавали стометровую переправу – и трое просто замёрзли. Просто. Просто замёрзли насмерть. Как бы выпили водки, да закусили бы горячей котлетой после Березины, где строили мост, стоя по пояс в ледяной воде – и ещё пятеро просто замёрзли. Вы когда-нибудь строили мост по пояс в ледяной воде? И я – нет. Сама мысль об этом мне страшна. И чтобы отрубить мысли я иногда пишу. Иногда – убираю. Иногда – гуляю по двадцать пять километров пешком. А иногда – готовлю.
И начинаю понимать, почему Полина Фроловна, наготовив, накрыв и усадив всех за стол, большую часть времени стояла в углу комнаты, или в дверном проёме. И почему иногда смахивала слезу. «Что-то в глаз попало…» Да. Попало. Осколок той лавины льда, рухнувшей на её хрупкое сердце.
Так давайте же приготовим макароны по-флотски за то, чтобы не было революций и войн. Какими бы они ни были – эти макароны по-флотски. За то, чтобы не было никаких революций и войн. И чтобы маленьких Бурбонов не отдавали на воспитание сапожникам-якобинцам. А маленьких Романовых не расстреливали в подвалах. Чтобы люди не гибли от взрывов и не погибали в ледяной воде. И чтобы человек не сходил с ума и не пил чай, глядя как вешают людей. Чтобы человек не сходил с ума – и не убивал человека. Потому что это плодит людей, сходящих с ума и, в свою очередь, жаждущих смерти. Давайте готовить, собираться за столами, пить, есть, сплетничать, петь дурацкие песни под гитару, танцевать...
А если вдруг оледенели конечности, замерло сердце в груди, захлебнулись лёгкие, стал в горле ком с пушечное ядро – это всего лишь память. Память о детских открытиях, которая вдруг становится свежее и острее, чем много лет назад. Яростнее, чем блики солнца, играющие на дымчатых очках великолепной Московской Галки, обречённей, чем расплывшиеся от времени чернила на фотографии младшего бабкиного брата Алексея, моего двоюродного деда, которого я никогда не видела. Дворянского и кухаркиного сына, аристократа и верного ленинца, погибшего в 1945 году.
Никто не свят. Гвардейский экипаж вышел на Сенатскую. Против, например, того же Костенецкого, который на Бородинском поле по одну с ними сторону банником польских уланов околачивал. Или, вот, великий князь Кирилл Владимирович, бывший командиром гвардейского экипажа с 1915 по 1917, с красным бантом ходил в толпе, приветствуя революцию и падение самодержавия (к слову, нынче именно ветвь кирилловичей чуть ли не на реконструкцию монархии претендует, да-да, в нынешнем мире, в нынешнее время). Были они все правы? Или все они заблуждались? Не знаю. Я точно знаю одно. Когда ярость благородная по обе стороны предмета – лучше готовить еду. Какими бы несъедобными не получились макароны по-флотски – это не фатально. Собаку заведите, в конце концов. Пусть бобик толстеет на макаронах. А не на человечине.
ОТСЮДА

Там же и фото макарон по-флотски, которых мне низзя, но которых я могу съесть ведро - так люблю.

Спасибо, Татьяна Юрьевна.

ЗЫ. Перепосты будут еще обязательно. И из уже давно опубликованного тоже.
Не переключайтесь.

Комментарии

( 1 комментарий — Оставить комментарий )
nikodimitrij
15 июн, 2014 15:39 (UTC)
Катя, спасибо, что поделилась! Великолепный и неожиданный текст. Я такое тоже люблю, как и макароны по-флотски.:)
( 1 комментарий — Оставить комментарий )

Профиль

katrusia_mosk
Московская Киевская
Map




Календарь

Сентябрь 2017
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Метки

Разработано LiveJournal.com